В июне 2007 г. Россия имеет тем больше оснований вспомнить о столетии 3-июньского государственного переворота 1907 года (16 июня по новому стилю), практически установившего диктатуру Петра Столыпина, что реальность последних лет странно напоминает период столыпинского правления. Так же «успокоение» ценится выше развития. Так же играют звонкой фразой: «Вам нужны великие потрясения — нам нужна Великая Россия». Так же парламент принижен по отношению к исполнительной власти, и подавляются любые проявления протеста. В отличие от Столыпина нынешняя власть не вешает и не ссылает в массовом порядке на каторгу — все же сто лет прошло. Но лицемерно-послушные власти суды по итогам своей деятельности и по степени соответствия их решений правовым нормам мало отличаются от столыпинских военно-полевых судов с упрощенным делопроизводством. Так же осуществляется полицейское давление на общественные организации. Состав предельно сервильного парламента по своему составу и настроениям так же мало отвечает ожиданиям и настроениям российского общества, как и «Третьеиюньская Дума».
Все это на деле достаточно сложно оспаривать, поэтому вопрос, скорее, заключается в том, хорошо это или плохо. И тут есть разные мнения, как по-разному те или иные сегменты политического класса сегодня рассматривают роль того же Петра Столыпина. Вот здесь в чертах эпох есть определенная разница: если сто лет назад последний для большинства более или менее просвещенного общества был объектом ненавидимым и неуважаемым, то сегодня, силами отчасти власти, а отчасти — сервильной ей части политического класса, создается образ Великого Реформатора, который начал некие Великие Реформы, и если они и не предотвратили событий 1917 года, то лишь потому, что не успел, пав от руки убийцы. А вот дали бы ему двадцать лет спокойствия, о которых он просил, — Россия такого рубежа достигла бы, такого…
Тут два интересных момента: убил все-таки Столыпина не революционер-террорист, а агент охранного отделения. То есть убила его власть, убило его самодержавие. В чем то его политика слишком серьезно императорскую властную систему не устраивала. Поэтому среди прочего возникает провокационный вопрос:
может быть, главная ошибка Столыпина была в том, что он не догадался или не осмелился устроить февраль 1917 года на шесть--семь лет раньше?
Строительство культа Столыпина вполне объяснимо. Надо же в истории иметь некую точку, ту историческую землю обетованную, с которой ты выстраиваешь свою преемственность. Октябрь 1917-го остался у большевиков (хотя власть недооценила перспективность этой даты для себя). Февраль 1917-го — скорее у либералов. Да и слишком пугает нынешнюю власть внешней схожестью с чем-то оранжевым. Апеллировать к совсем дореволюционному самодержавию — тоже много вопросов, хотя одно время на щит поднимали Александра Третьего, да и как-то совсем не современно.
Столыпин хорош тем, что, с одной стороны, революцию подавил и разгула демократии не допустил, с другой, вроде бы какие-то реформы проводил, промышленный подъем к концу правления наметился, с третьей — как будто и не самодержавие, а какой-никакой парламент существовал. А главное — ничего не завершил. Поэтому конечный провал реформ вроде бы не на нем.
И самое главное — государственником был. Говорил, что он за «Великую Россию». А это уже почти как за «Единую Россию».
Отрицать, что реформы Столыпина в целом имели положительное, прогрессивное значение, в общем-то, нельзя. Но все-таки в той части, в которой они были осуществлены, они были успешны или нет? Современные апологеты Столыпина об этом не говорят, в основном акцентируя сослагательное наклонение — «а если бы двадцать лет!» Есть и то, чего отрицать нельзя, — промышленный подъем к 1909 году.
Столыпин вместе с царским двором провел государственный переворот 3 июня 1907 г. Была распущена слишком оппозиционная Госдума, пытавшаяся отстоять свое право на реальное оппонирование правительству. Был, в нарушение Манифеста 17 октября 1905 г., по которому никакой закон не мог вступить в силу без одобрения его Думой, принят новый избирательный закон, суть которого сводилась к тому, что имущее большинство российского населения получало в ней еще больше мест, чем раньше. Представители помещиков получали половину мест, представители буржуазии делились на две части — более и менее состоятельных, и более состоятельные (которых, естественно, было меньше) получали больше мест, чем менее состоятельные. По новому избирательному закону 30 тыс. помещиков выбирали 2647 выборщиков из 5176, то есть 51% от общего их количества. Первая городская курия, верхи буржуазии и купечества, насчитывавшая 149 тыс. избирателей, избирала 688 выборщиков, 15 млн крестьян, наделенных избирательными правами, — 1149, а 759 тыс. избирателей рабочих — лишь 116. Соответственно, в выборах принимало участие 13 % всего взрослого населения России.
Похоже, это мечта нынешней власти — как бы из процесса выборов убрать всех, кто может оказаться не лоялен. Как бы то ни было, Дума, если и не была столь безропотна, как нынешняя, управляема была не в меньшей степени. Хрестоматийные два большинства (монархисты и октябристы — октябристы и кадеты) давали возможность Столыпину проводить практически любые решения. В крайнем случае, как это было в 1911 году по вопросу о введении земств в 9 западных губерниях, когда Дума все же блокировала правительственные законопроекты, она распускалась на каникулы, и правительство утверждало свой проект императорским указом.
После 3 июня 1907 года Петр Столыпин стал практическим правителем России и четыре года — до выстрела в киевской Опере — имел возможность диктовать стране любые законы, беспрепятственно осуществляя свою волю и пытаясь проводить свои «великие реформы». Три вопроса тогда считались наиболее значимыми для страны: рабочий, аграрный, национальный.
В первом вопросе, хоть правительство и пыталось отстраненно занять позицию «попечительства», практически никаких решений, существенно ослабивших противостояние между рабочими и предпринимателями, принято не было. Еще в достолыпинский период комиссия Коковцева разработала четыре законопроекта — о создании больничных касс для рабочих, о конфликтных комиссиях из представителей рабочих и администрации, о сокращении рабочего дня до 10 часов, о пересмотре закона, карающего за участие в забастовке. В конечном счете правительство внесло эти законопроекты после нескольких лет проволочки в предельно урезанном виде лишь в апреле 1911 года, так что при жизни Столыпина ни один из них так и не был принят. Только в 12 году были приняты два закона о страховании — от несчастных случаев и от болезни. Они распространялись лишь на фабрично-заводских и горных рабочих, численностью 2.5 млн человек, т.е. на одну шестую часть рабочих. Основным методом решения рабочих проблем со стороны правительства до 1909 года оставались «чрезвычайные законы» (т.е. карательные меры) в сочетании с элементами «полицейского социализма» и отказа от уступок предпринимателям, требовавшим узаконить локауты, черные списки и вычета из зарплат в случае простоев, вызванных проведением демонстраций.
Итогом попыток решения рабочего вопроса Столыпиным стало то, что если в первые годы после революции карательными мерами ему удалось сбить волну рабочих выступлений (которая, вообще-то, уже шла на убыль) — в 1907 году бастовало 740 тыс. рабочих, к 1910 году — 46 тысяч, — то со второй половины 1910 года волна забастовок начинает нарастать. Затем их дополнили политические выступления студентов, переросших, после попытки правительства запретить студенческие союзы во всероссийскую политическую стачку. К весне 1912 года, после Ленских событий, в стачках протеста приняли участие 300 тысяч человек, а в последовавших за ними первомайских выступлениях — еще 400 тысяч. К концу мая — началу июня рабочие выступления стыкуются со студенческими, а затем начинаются волнения на Балтийском и Черноморском флотах. Протесты нарастали, и уже к лету 1914 года стачечная борьба рабочих вышла на уровень 1905 года.
Так что если кто-то и не давал «двадцати лет покоя», требуемых Столыпиным, так это политика его собственного правительства.
Причем протестное движение нарастает не после смерти Столыпина, а еще в период его правления — со второй половины 1910 года. Не удалось добиться успеха и в национальном вопросе. Но все таки ключевой проблемой той эпохи, разумеется, была аграрная — опираясь на ее нерешенность, партия большевиков и взяла власть в октябре 1917 года.
Существовало три основных варианта решения вопроса о Земле. Первый — эсэров и большевиков — национализация всей земли и равный раздел ее между сельскими производителями, знаменитый Черный Передел. Второй вариант — либералов — изъятие за выкуп части помещичьей земли и передача ее крестьянам. Третий вариант — Столыпина. Именно разрушение общины, содействие становлению «крепкого сельского хозяина» (по-русски — кулака), переселение крестьян в Сибирь ставится ему в заслугу.
Суть «проекта Столыпина» заключалась, в решении аграрного вопроса без всякого ущемления помещичьего землевладения. То есть землю крестьянину дать, но у помещиков ее не отбирать.
Но, поскольку девять десятых земли, особенно в Европейской России, находились в собственности помещиков, тогда как крестьян было чуть ли не в пятьдесят раз больше, то, во-первых, дать землю всем в разумных, дающих возможность вести производство, размерах было невозможно. Следовательно, надо было ее дать только части — то есть кулакам и наиболее состоятельной части середняков. Сделать это можно было либо путем изъятия у остальных, т.е. у общины, либо путем предоставления в тех областях, где ее был избыток (т.е. за Уралом).
skin: article/incut(default)
data:
{
"_essence": "test",
"incutNum": 1,
"repl": "<1>:{{incut1()}}",
"type": "129466",
"uid": "_uid_1785164_i_1"
}
Общий замысел состоял в том, что, выходя из общины, крестьянин будет выходить из патриархально-феодальных отношений и вступать в современные рыночные, буржуазные. Одни крестьяне будут покупать землю, другие — продавать, начнется оборот земли, будут крепнуть новые хозяйства, новый класс, который и составит новую социальную опору власти. С точки зрения того, что в деревне развивались капиталистические отношения, все это было бесспорным прогрессом. Но в том, как это происходило (в условиях сохранения помещичьего землевладения), и заключался так называемый «прусский путь». Его отличие от «американского», который отстаивали эсэры и большевики, заключался в том, что в последнем случае все крестьяне становились собственниками земли и развитие соотношения между ними должно было зависеть от успехов их хозяйствования, то есть всем давались равные стартовые условия американских фермеров, остальное зависело от трудового успеха. В «варианте Столыпина» крестьяне изначально делились на тех, кто получал достаточно земли для хозяйствования, и тех, кто, продав ее, должен был идти наниматься к ним, а частью — к помещикам. Деревня изначально делилась на имущих и неимущих, в нее изначально привносились все естественные прелести классового противостояния, обостренные вековечным противостоянием и ненавистью крестьян к помещикам. В социальном плане итогом столыпинских реформ в деревне было:
- Обострение в ней классовой борьбы по поводу выхода из общины (в 1908–1914 гг. произошли 1583 массовых крестьянских выступления, большинство из них в 1909–1912 гг., вместе с поджогами хозяйств выделившихся крестьян полиция только в 1910 году зарегистрировала 6275 выступлений, а в 1911 году — 4567);
2. Масса вышедших из общины и продавших свои наделы крестьян ушла в город, превращаясь в наемных рабочих и привнося в рабочую среду особую крестьянскую нетерпеливость и озлобленность, вызванную изменением образа жизни и сложностями адаптации в новых условиях, что дало толчок обострению классовой борьбы и в городе.
Столыпинская реформа, в той степени, в которой она осуществлялась, ускоряла движение России к революции, и не случайно Ленин считал ее делом прогрессивным.
Только задача, которую пытался решать Столыпин, была противоположна. Он-то надеялся революцию предотвратить, и в этом смысле реформа, как она осуществилась, оказалась явно неудачной. Так что апология Столыпина иными представителями сегодняшней элиты понятна: и революционеров вешал, и парламент давил, и против потрясений выступал, и про величие России говорил, и провал можно списать на то, что убили, — не успел все завершить…Ряд этих качеств выдает тайные комплексы многих нынешних «государственников» от власти: «Дали бы мне волю, уж я бы этих оппозиционеров, что левых, что правых… уж вешал бы и вешал, уж вешал бы и вешал… Да и право голоса на выборах оставил бы только за акционерами крупнейших кампаний».
Но в не меньшей степени они выдают и их невысокую грамотность: ну провалились начинания Столыпина, причем еще до его смерти…
И в истории России он остался не как Великий Реформатор, а, увы, как политический неудачник.
