С процедурной и технологической точки зрения публичная политика времен Владимира Путина была в большинстве случаев простой, как правда, и прямой, как вертикаль власти. Если отвлечься от ситуативных нюансов и отдельных второстепенных тонкостей, то в ее основе на протяжении почти всего путинского правления обнаруживаются три ключевых и основополагающих элемента.
Это, во-первых, самолично признанные Владимиром Путиным методы «ручного президентского управления», покоящиеся на его высочайшем рейтинге и беспрекословном послушании элит. Во-вторых, это обеспеченное под контролем Кремля и в рамках одной фракции монопольное конституционное большинство в Госдуме, с неумолимостью швейной машинки работающее над закройкой и подгонкой законодательства под политические задачи. Наконец, в-третьих, это чрезвычайно богатые и широкие возможности «принуждения к согласию», которые имеются у правоохранительных органов и, прежде всего, Генпрокуратуры. Последняя в системе разделения властей все это время удачно играла роль почти отдельной и самостоятельной ее ветви, «плавающего центра», мимикрировавшего в зависимости от ситуации и акцентируемых по ситуации полномочий то в продолжение президентской вертикали, то в сурового законодателя, то в мудрого вершителя суда.
Все последние годы именно точная пропорция и тонкое смешивание этих трех ингредиентов при обязательной добавке эмульгаторов, консервантов и красителей в виде высокого уровня контроля и управления средствами массовой информации давали власти рецепт мощи и творческого долголетия. Без этого простого, по сути, коктейля принятия и реализации решений сегодня в России просто не было бы даже половины атрибутов «суверенной демократии» — вертикали власти, госкапитализма и «равноудаленных олигархов», назначаемости губернаторов, изощренного избирательного законодательства, механизмов управления гражданским обществом и многих иных небесполезных вещей.
С другой стороны, при наличии подобной эффективной конструкции властной дееспособности и убедительного согласования интересов избыточными и ненужными являлись все иные — более тонкие, сложные, компромиссные или изощренные — механизмы политического процесса, которые хоть и имеются в российской конституционной системе, но давно пылятся под запретом или в забытьи в дальних углах политического чулана.
Новые времена могут внести в эту ситуацию изрядные изменения. Любой преемник Владимира Путина по многим причинам не сможет столь же эффективно осуществлять «ручное управление», даже если другие товарищи вдруг дадут ему вертеть руль и жать педали в одиночку. Точно так же уже раскручивающийся полным ходом сценарий парламентской избирательной кампании декабря 2007 года не дает особых надежд на то, что будущая Госдума окажется столь же одномерной и монолитной, как нынешняя. Наконец, силовое сообщество без руководящей и направляющей роли Путина явно может совсем утратить свое и без того условное единство.
Обостряющаяся вольная борьба силовиков уже сегодня привела к тому, что в результате последних законодательных новаций у нас уже никогда не будет «такой прокуратуры, как при Устинове».
Все это может заставить российский политический класс распаковать «неприкосновенный запас» разнообразных технологий политического торга и методов принятия решений. Победит тот, кто лучше и быстрее всех освоит подзабытые политические технологии. Собственно, чего греха таить, по мере приближения 2008 года процесс, как говорится, уже пошел. Помимо упомянутой операции по разделению сиамских близнецов надзора и следствия в прокуратуре есть и иные симптомы.
Так, с подачи своего спикера и в силу его партийно-политических интересов Совет федерации недавно вспомнил о наличии у него серьезных функций в законодательном процессе и существовании права вето на решения Госдумы. Ситуация явно указывает на то, что политическая роль верхней палаты парламента в новых условиях должна и будет усиливаться. Логичным следствием чего является новая реформа Совфеда, введение ценза сенатской оседлости и перспектива по крайней мере частичной чистки палаты регионов от лоббистов бизнеса.
Другой характерный пример - недавние поправки в Бюджетный кодекс и регламент Госдумы, в соответствии с которыми отклонение правительственного проекта бюджета законодателями становится фактически возможным только «в одном флаконе» с постановкой вопроса о недоверии правительству. Изменения, опять же, знаковые. Ведь за последние годы российская политика и общество уже почти забыли о существовании таких легальных политических практик (или хотя бы постановки вопроса), как вынесение вотума недоверия правительству, постановка самим правительством вопроса о доверии себе, досрочные парламентские и президентские выборы и, страшно сказать, процедура импичмента президента.
Нельзя забывать и о референдумах. На ранних этапах политического восхождения Бориса Ельцина, концентрации и удержания им власти «референдумная политика» была и частым, и важным явлением. Конечно, сейчас ожидать страстей 1993 года — двух судьбоносных прямых волеизъявлений граждан в один год — не приходится.
Однако нельзя исключать, что нынешнее поколение российских граждан еще будет жить при референдуме. Таковой, к примеру, может понадобиться — даже не очень важно, по какому вопросу, — в целях дополнительной легитимации власти преемника.
Недостаточно уверенная победа наследника Путина в марте 2008 года — и по явке, и по проценту голосов, и по количеству туров голосования — чуть погодя вполне может подвигнуть нового главу государства в какой-то момент укрепить подобным способом свои позиции.
Есть, наконец, в здании российской политики еще и известное количество развешанных по стенам ружей и бродящих по комнатам приведений. Эти явления порождены как недостаточной внятностью существующих в законе, но «спящих» до поры до времени политических практик, так и иногда практически полным отсутствием законодательной регламентации деятельности некоторых властных органов и институтов.
Изменение нескольких статей закона о правительстве в сочетании с легкой дополнительной регламентацией и формализацией другими законами деятельности президента позволяет провести аналог украинской «политической реформы» и изрядно уравновесить главу государства премьером-тяжеловесом. Напротив, существует право президента проводить заседания правительства России и фактически, хоть на постоянной основе, заменять собой премьер-министра. На законодательном уровне имеется никак не конкретизированная возможность создания такого не существующего сегодня органа, как президиум правительства России. Одновременно в законах страны никак не отражено, что из себя представляют администрация президента, федеральные округа или госсовет. И так далее, и тому подобное.
Во всех случаях сходно одно — условия, варианты и границы применения всех этих политических технологий, «перенацеливания» всех этих «органов-орудий» особо ничем не ограничены.
А соблазн их использования сегодня увеличивается прямо пропорционально росту политической неопределенности в связи с предстоящей сменой власти в стране.
skin: article/incut(default)
data:
{
"_essence": "test",
"incutNum": 1,
"repl": "<1>:{{incut1()}}",
"type": "129466",
"uid": "_uid_1674664_i_1"
}
С одной стороны, технологии нынешней отечественной политики не предполагают сложных и компромиссных процедур согласования интересов, политической дискуссии, выработки политического курса и получения общественной поддержки. Подзабыта или вовсе отсутствует культура применения тех или иных конституционных и законодательных норм. В этом смысле реальное политическое взросление российского общества требует не только приобретения того самого навыка «применения демократии» и ее многочисленных процедур, но и испытания на себе соответствующих разнообразных результатов и следствий.
Однако, с другой стороны, существует большая «серая зона» правовой невнятности и неопределенности. В таких условиях целесообразность возрождения и развития «процедурной демократии» может порождать сомнения. Ведь все эти политические технологии и процедуры пригодны как для предотвращения проблем и политических кризисов, так и для их создания тоже. Право вето или выражение недоверия правительству можно использовать и для пресечения злоупотреблений властью, и для совершенно противоположных манипуляций.
И тут уже многое, если не все, зависит от качества элиты и от возможностей общества контролировать действия политиков. По первому вопросу существует тревожная неопределенность, по второму — прискорбная ясность.
