Цивилизация
Тема российской модернизации, похоже, скоро вытеснит, если уже не вытеснила, из внутриполитического дискурса бесконечные перепалки о том, что важнее — демократия или стабильность с сильным государством. Фокус споров смещается к проблеме способности страны осуществить модернизацию при нынешней общественно-политической системе.
Пессимисты утверждают, что без создания открытой конкурентной среды в экономике и политике, без раскупорки каналов вертикальной мобильности планы модернизации рискуют провалиться.
А в «сухом остатке» в лучшем случае останутся дорогостоящие и неэффективные проекты типа переброски воды из великих сибирских рек в безводные регионы или строительства никому не нужного тоннеля под Беринговым проливом. Оптимисты от подобных доводов отмахиваются: дескать, для успеха модернизации достаточно того, что в стране полно всевозможных ресурсов, есть политическая воля в руководстве страны и есть, наконец, то самое российское государство, которое и должно стать локомотивом экономических, социальных и технологических преобразований. По многим признакам, эти споры могут перерасти в бесплодный обмен одними и теми же аргументами и будут развиваться примерно по тому же сценарию, что и завершающиеся ныне дебаты о демократии, стабильности и сильном государстве. Впрочем, все может повернуться и по-другому.
Буквально в последние недели изменился мировой и внутриполитический контекст, в котором обсуждается проблема российской модернизации. С одной стороны, реальное положение дел в российской экономике внушает большую тревогу. Правительство, кажется, и само осознало, что не может бороться с инфляцией. А министр финансов Алексей Кудрин и вовсе позволил себе усомниться в реалистичности амбициозных модернизационных планов. Если Москва и станет одним из мировых финансовых центров, то произойдет это очень-очень нескоро — за горизонтом «стратегии-2020». Да и перспективы создания инновационной экономики на ближайшие годы не просматриваются. Мировой банк осторожно предупреждает, что российская экономика близка к перегреву и это может обернуться для нее серьезным кризисом. Но, с другой стороны,
на фоне ситуации в мире положение в России выглядит не столь уж пессимистичным. Безудержный рост цен на топливо, продолжающееся удорожание продовольствия стали болезненно сказываться на социально-экономической ситуации в США и странах Евросоюза.
Бастуют рыбаки и водители большегрузных автомобилей, инфляция в зоне евро зашкаливает за установленные нормативы. А председатель правления «Газпрома» Алексей Миллер даже позволяет себе подтрунивать над трудностями европейских партнеров. Дескать, цены на топливо и дальше будут расти, и, если европейцы не найдут эффективных способов противодействия нынешнему кризису, странам ЕС грозит деиндустриализация. Замечу, раньше этот термин политики и экономисты нередко употребляли применительно к результатам социально-экономической политики в посткоммунистической России. И вот теперь, кажется, наступает момент реванша. А тут еще не желающие осознать будущего счастья ирландские фермеры провалили референдум по Лиссабонскому договору и тем самым нанесли серьезный удар как по престижу ЕС, так и по планам углубления европейской интеграции. И даже отчасти поставили под сомнение дальнейшие планы расширения Евросоюза. Словом, перспективы западной экономики видятся далеко не блестящими. А привлекательность американской и европейских социально-экономических моделей в результате происходящих изменений заметно ослабевает. И все это неожиданно расширяет для российских верхов пространство для маневра.
Если модернизация в России не получается, так зачем же горевать, когда у других дела обстоят еще хуже? Зачем разбираться в причинах собственных неудач, ломать голову над тем, что все-таки главное в срыве модернизационных планов
— влияние неблагоприятной мировой конъюнктуры или дефицит политической воли в верхах, нежелание правящих классов страны что-либо менять, если и так все идет хорошо. Таким образом, снова и не в первый раз за последние годы у российских элит появляется шанс превратить чужую слабость в источник собственной силы. Ведь само понятие модернизации, по крайне мере на уровне восприятия его в практической политике, подразумевает наличие неких образцов, моделей, к достижению которых нужно стремиться в результате преобразований. Но если таких моделей нет, а те, что существуют, утрачивают привлекательность и эффективность, то зачем что-то модернизировать? Зачем рисковать, что-то переделывать, если для этого нет особой необходимости? Правильнее будет искать собственный путь. Пусть даже он обойдется и без инновационной экономики, высоких технологий и качественного человеческого капитала. Главное, чтобы граждане страны за счет продажи на мировых рынках всевозможных природных ресурсов (сегодня нефтегазовых, а завтра, не исключено, и водных) могли бы пользоваться частью общественного пирога и чувствовать себя комфортно.
В этой ситуации, вполне вероятно, снова востребованной окажется уже почти забытая идеологема о России как о великой энергетической державе. А для более продвинутой публики популярными могут стать вариации на тему концепций социальных мыслителей, так или иначе утверждавших приоритеты замкнутых национальных цивилизаций над универсальными тенденциями мирового развития, например, Оскара Шпенглера или Николая Данилевского. То есть
кризис нынешней модели глобализации вполне может быть воспринят как ее провал как таковой. А отсюда недалеко до убежденности в неизбежности долгосрочного возврата к полузамкнутым национальным экономикам, неограниченным суверенитетам и т. п.
Если события будут развиваться по этому сценарию, еще один шанс для России (может быть, последний) перейти к политике развития будет упущен. Ведь нынешний кризис — это не конец глобализации и прогрессистских моделей развития. Это, возможно, лишь приостановка, за которой неизбежно наступит новый запуск процессов глобализации. И лидерами окажутся те, кто строит свою экономику на знаниях, технологиях и высокой социальной мобильности.
