Апелляция к ВОВе

Как и Д. А. Медведев, Л. И. Брежнев тоже посещал Мамаев курган. На открытии мемориала работы скульптора Вучетича в конце 1967 года. Память о войне скрепляла легитимность брежневского режима: рассудочно или эмоционально, а скорее всего, сразу по двум мотивам, он поставил мифологию Великой Отечественной в идеологический центр своего длительного правления, столь часто сравниваемого с нынешней эпохой.

Брежнев, несомненно, знал правду о войне, но как политик предпочитал миф о ней, ее историю в легендах, объединявшую нацию покрепче любого марксизма-ленинизма и прочего пролетарского интернационализма. Сталин не в меньшей степени ощущал волшебную консолидирующую силу войны — не государственной, не властной, а народной. Иначе бы не обратился за защитой к народу со знаменитым «Братья и сестры!», что позволило ему отождествить себя, любимого, с высоким понятием Родина.

Было бы удивительно, если бы путинский режим не искал дополнительной легитимности не только в александровско-михалковском гимне, но и в апелляции — частной и не всегда к месту — к истории Великой войны.

Гулкое дыхание Красной площади в преддверии парада, зафиксированное многочисленными звукозаписями, очаровывало и завораживало и сегодняшних правителей — им хотелось быть похожими на своих предшественников, вдыхать полной грудью величие мифа: «Пусть, кто войдет,/ почувствует зависимость/ от Родины, от русского всего. / Там посредине — / наше генералиссимус/ и маршалы великие его».

Идеологический фокус с помпезным празднованием годовщин войны удался: если, по данным Фонда «Общественное мнение» (ФОМ), в 2003 году «важным, значимым, особенным днем» 9 мая квалифицировало 83% респондентов, то в 2007-м таких было 94%. Казалось бы, что в этом плохого — у временно потерявшей ориентиры России появилась четкая система координат? Но почему тогда 20% соотечественников, по данным той же социологической службы, затрудняются с ответом на вопрос, что произошло 22 июня, а 8% вообще дают неправильный ответ? Не слишком ли много невежд среди граждан страны, вроде бы считающих победу в Великой Отечественной самым что ни на есть легитимным праздником России?

Между этими цифрами такая же разница, как между мифом и правдой. Есть обронзовевшая легенда, впечатанная в мозги сапогами, отмеряющими шаги по брусчатке Красной площади. Это легенда власти, давшей Победу народу.

А есть правда войны: Победу народ всего лишь разделил с властью, а она ее национализировала, и использует долгие десятилетия. Этим занимались все вожди — от Сталина и Брежнева до Путина.

Не обошел вниманием легенду и будущий вождь, походя отметившись в своей предвыборной кампании на Мамаевом кургане с ветеранами.

Правда войны отличалась от мифа радикально. Например, у Булата Окуджавы была своя война, почти ни в чем не совпадавшая с официальной. В ставшем народным «Теркине», как заметил покойный Юрий Григорьевич Буртин, нет ни одного упоминания Сталина! Повесть «В окопах Сталинграда», в силу пронзительности таланта Виктора Некрасова и по личному недосмотру высшего начальника, еще «сыграла» в официальной литературе. Но даже Константину Симонову не удавалось подолгу пробиться сквозь бронзовый миф со своей правдой о войне к читателю. Дневники «Сто суток войны» в 1966 году, через год после того, как Брежнев объявил 9 мая выходным днем, добавив торжественности празднику, не были опубликованы в «Новом мире», несмотря на всю номенклатурную пробивную силу и публичный авторитет Симонова и Твардовского. Против были Главпур, Главлит, ЦК.

Брежнев, которого почему-то считают едва ли не недоумком, задал тон мифам и легендам о войне, дав образец для подражания и сегодняшнему начальству — ничего лучшего не придумано.

Это он, просидев ночь с Симоновом перед своим выступлением на открытии мемориала на Мамаевом кургане, говорил своему собеседнику: «Мало ли что мы видели, главная правда — мы победили». Правильно: «мы» — это не народ. А народ и власть. Потому и не нужна была вся правда о войне. Потому и считают до сих пор 28% респондентов опроса «Левада-Центра» декабря прошлого года, что «какие бы ошибки и пороки не приписывались Сталину, самое важное, что под его руководством наш народ вышел победителем в Великой Отечественной войне».

…И долго потом мы все удивлялись: как так — в стране, где каждый школьник сокращал название Великой Отечественной до фамильярной аббревиатуры ВОВ и чтил до бесконечности память, возник фашизм. Да не может такого быть. Может. И еще как может: потому что эти два события — память о победе над нацизмом и возрождение нацизма — стоят в массовом сознании отдельно, но по соседству. Если в победе в ВОВе ищется оправдание национализма, то в чем, собственно, парадокс?

Если властью с давних пор национализирован и выпотрошен до потери смысла народный праздник, то как можно удивляться удивительным трансформациям массового сознания?

А пока… Пока апелляция к привычной ВОВе, мало отношения имеющей к той самой войне, служит есетственной частью предвыборного пиара кандидата от власти. Рутинной, но необходимой.

Словно бы так и не были прочтены знаменитые стихи 1941 года того же Симонова, по сути дела — страшно сказать — антисталинские: «Как и всем нам, войною непрошено /Мне жестокое зрение выдано… Мы, пройдя через кровь и страдания, /Снова к прошлому взглядом приблизимся, /Но на этом далеком свидании /До былой слепоты не унизимся». Не хватает нам сегодня этого «жестокого зрения» в оценке войны, позволяющего отделить правду от мифа, избавиться от унизительной «былой слепоты».